VoyForums
[ Show ]
Support VoyForums
[ Shrink ]
VoyForums Announcement: Programming and providing support for this service has been a labor of love since 1997. We are one of the few services online who values our users' privacy, and have never sold your information. We have even fought hard to defend your privacy in legal cases; however, we've done it with almost no financial support -- paying out of pocket to continue providing the service. Due to the issues imposed on us by advertisers, we also stopped hosting most ads on the forums many years ago. We hope you appreciate our efforts.

Show your support by donating any amount. (Note: We are still technically a for-profit company, so your contribution is not tax-deductible.) PayPal Acct: Feedback:

Donate to VoyForums (PayPal):

[ Login ] [ Contact Forum Admin ] [ Main index ] [ Post a new message ] [ Search | Check update time | Archives: 1, [2] ]

[ Next Thread | Previous Thread | Next Message | Previous Message ]

Date Posted: 12:56:50 06/13/06 Tue
Author: _
Subject: Переход к корпоративной демократии? (2)

http://www.prognosis.ru/news/prognosis/2006/5/15/hardin.html

(2)

/Рассел Хардин/
Споры о гражданском обществе являются одновременно нормативными и каузальными. Нормативные утверждения предполагают, что мы, а также наше государство и общество, станем намного лучше, если у нас будет гражданское общество. Иногда это звучит как простое определение, но иногда каузальные утверждения, например Милля и других, устанавливают связь между либеральной демократией и личной автономией и развитием. Но наиболее вызывающим и потенциально интересным утверждением сторонников гражданского общества является важное каузальное утверждение о том, что оно необходимо нам для политической и социальной сплоченности (Патнэм 1996; Putnam 2000). В таком случае, быстрое превращение России и некоторых стран Восточной Европы в относительно демократические государства было бы невозможно. В Советском Союзе развитые сети друзей заняли место публичной, организованной деятельности гражданского общества. Такие сети все еще действуют, особенно в подковерных интригах (см.: Ledeneva, 1998, 2004), но они в значительной степени были вытеснены рынком.

Некоторые сторонники идеи гражданского общества, например Эмиль Дюркгейм (Дюркгейм 1996: 226-229 и далее) и Толкотт Парсонс (Парсонс 2002: 89-94), считают, что нормативное согласие очень важно для социальной сплоченности. Полностью противоположная социологическая идея состоит в том, что общества процветают, достигая успеха в создании институтов, справляющихся с конфликтами, относительно которых нет (и, возможно, не может быть) никакого согласия (Dahrendorf 1968). Чем можно подтвердить существование консенсуса в реальных обществах? В Соединенных Штатах на протяжении всей их истории трудно даже представить существование нормативного консенсуса, который имел бы политическое значение. (Правда, заметим, что ограниченный прагматический консенсус относительно правового порядка и открытых коммерческих отношений все же имел место). В первые десятилетия своего существования новая нация была глубоко расколота по проблемам религии, рабства, регионов, политических прав, небольших фермерских хозяйств и огромных плантаций, остаточных аристократических и радикально демократических наклонностей и — возможно, наиболее сильно — по проблемам богатства и бедности.

У таких конституционалистов, как Александр Галильтон и Джеймс Мэдисон, изначальный американский конституционный консенсус касался весьма ограниченного числа вопросов. Консенсус был ограниченным в двух отношениях. Прежде всего, он касался средств, а не целей. Среди конституционалистов существовало принципиальное согласие относительно передачи полномочий, связанных с регулированием торговли, от штатов к общему федеральному правительству (Hardin 1999: 241-248). К тому же, он ограничивался только критически настроенной частью общества того времени. Он не касался рабовладельцев и антифедералистов, чьи интересы и ценности прямо противоречили средствам, которые устраивали конституционалистов, и он полностью игнорировал женщин. Серьезная нехватка нормативного консенсуса сохранялась и позднее. Даже ограниченный прагматический консенсус относительно торговли распался за несколько десятилетий до начала Гражданской войны и был поколеблен во время Великой депрессии. Консенсус относительно сохранения религии вне политики разрушился в религиозную эпоху Джорджа Буша-младшего. Необходимо ловко манипулировать фактами, чтобы доказать, что в Англии, Франции, Индии или любом другом крупном демократическом обществе существовал нормативный консенсус, позволивший построить социальный и политический порядок.

Защита гражданского общества имеет больше общего с идеологией, чем с социальной реальностью. Гражданское общество способно извлечь выгоду из политического либерализма, но оно явно не является обязательным. Даже во время памятных событий 1989-1991 годов в Чехословакии не существовало широкого гражданского общества. В ней просто шли гораздо более сильные политические споры, чем в большинстве обществ. Если в прошлом большинство населения подчинялось нацистскому и коммунистическому правительствам, то теперь оно стало подчиняться либерально-демократическому правительству. Оно почти не участвовало в управлении или политике своего государства. Оно было экономически производительным, но предпринимательская деятельность и ориентированное на рынок производство резко выросли после 1989 года, прежде всего, потому, что новый режим сделал это возможным. Многие предприниматели не принимали никакого участия в политике 1989 года — на самом деле многие находились за границей до конца 1989 года. Политические перспективы многих предпринимателей в Китае после 1989 года резко сократились после подавления режимом демократического движения. Более богатая политическая жизнь была не источником экономического успеха, а альтернативой ему.

Утверждение, что гражданское общество необходимо, излишне амбициозно. Различные сети могут способствовать организации политического участия, но если участие означает действия народных масс, предполагающие прежде всего голосование, сети могут и не иметь решающего значения. Существующие сети могут играть важную роль при мобилизации людей, которые в будущем составят ядро партии (в качестве примера здесь можно привести протополитическую партию «Демократическая Россия»). В некоторых странах Восточной Европы демократия, по-видимому, установлена была достаточно быстро и решительно (о Болгарии см.: Fish and Brooks 2000; о Польше см.: Sztompka 1999; о России см.: Gibson 2001; об общем оптимизме см.: Krygier 1999; и общий обзор см.: Carothers 1999). Помимо квазиавторитаризма, установившегося во многих странах, одним из наиболее серьезных провалов является плачевное состояние партийной системы в большинстве этих стран (Carothers 1999). Она не является результатом созидательных усилий институтов гражданского общества и во многом представляет собой политический эквивалент так называемого «большого захвата», имевшего место при приватизации многих государственных предприятий (Hellman 1998; Hoffman 2002; Sergeyev 1998: 149).

Отличительной особенностью восточноевропейского перехода после 1989 года, каким бы трудным он ни казался, было отсутствие необходимости в создании институтов для простого социального порядка. Институты для базового социального порядка существовали на протяжении всего перехода от коммунизма к либеральному порядку. Как ни странно, эти институты не нужно было подстраивать для удовлетворения каждому из этих трех условий, и, в сущности, они вполне могли оставаться неизменными, скажем, в 1980 году, 1989-1993 годах и сейчас. Изменилось только назначение таких институтов, а многие люди, обеспечивавшие их работу, сменились как в результате простой демографической смены поколений, так и в результате целенаправленного отстранения отдельных влиятельных фигур. Нечто подобное можно сказать о поддержании правопорядка и соблюдении гражданами закона до нацистов, при нацистском режиме и после Второй мировой войны. Любые утверждения о том, что правопорядок зависел от национального консенсуса, противоречат истории.

Обычно значительная часть населения координируется некими институтами, практиками или нормами, которых достаточно, чтобы сделать действие в соответствии с этими институтами, практиками или нормами, отвечающим общим интересам. Например, когда достаточное число людей ездит по правой полосе, то остальные также захотят двигаться по правой полосе, независимо от своих абстрактных предпочтений. Конституция и правительство не требуют всеобщей поддержки, они требуют только практически всеобщего (молчаливого) согласия. Если достаточное число людей выражает такое согласие, то к остальным можно применить меры принуждения, и правительство достигнет своей цели (Hardin 1999: 3). Это не значит, что у всех или большинства из нас должна быть некая общая ценность, которая заставляет нас вести себя должным образом, как в рассуждениях Г. Л. А. Харта (Hart 1961: 88; см.: Hardin 1985), это значит лишь то, что нам необходима определенная координация. Большинство действует скоординировано, потому что всякое отклонение будет быстро приведено к норме вследствие неспособности одиночки или даже значительного меньшинства перекоординировать остальных.

На протяжении последних десятилетий — при коммунизме, в течение переходного периода и при посткоммунизме — многие жители Восточной Европы соглашались с социальным порядком, не выказывая какой-либо поддержки режиму, кроме его молчаливого признания. Создание социального порядка de novo, как в полностью безвластном обществе наподобие средневековой Исландии или различных африканских государств, например Сомали, вероятно, было бы намного более трудным занятием. Порядок в таких случаях может быть локальным, и неизбежно будет существовать множество других сообществ, основным занятием которых может быть грабеж. Ни одно государство Восточной Европы во время переходного периода не сталкивалось с такой сложной проблемой установления порядка, даже в Югославии после установления деструктивных режимов Слободана Милошевича и Франьо Туджмана. Поэтому для этих стран обращение к гоббсовскому решению проблемы социального порядка неуместно, если речь не идет о глубоком прошлом. Сомали сегодня нуждается в гоббсовском решении. Но, в отличие от Сомали, само существование порядка в странах Восточной Европы означает ограниченную истинность идеи Гоббса о том, что любое правительство лучше, чем никакого, потому что правительство, по крайней мере, приносит порядок, без которого личное преуспевание или экономическая производительность маловероятны.

Сети, нормы и доверие во время перехода

Сравним формы желательной социальной организации в восточноевропейских обществах при коммунизме и советской гегемонии с формами при более поздних развивающихся либеральных режимах. В советских обществах существовала потребность в создании и вхождении в небольшие закрытые сети, сосредоточенные на одной проблеме или вопросе, или в опоре на очень небольшие закрытые сообщества людей, имевших множество общих интересов. Мне бы хотелось сохранить свою жизнь как можно более закрытой от остальных и поэтому мне бы хотелось, чтобы каждая сеть знала только то, чем она занималась. А поскольку доверие — это трехчастное отношение (A доверяет B в отношении X), каждая сеть заботится только о своем X, не рассчитывая на то, что членам этой сети будут доверять в вопросах, отличных от X. В худшие времена советской системы нормы, защищающие индивидов, которые могли вступать в противоречие с государственной политикой, полностью искоренялись, ибо тогда даже дети могли служить информаторами.

При либеральной рыночной организации общества в экономических сетях, которые использовались для поиска благ во время советской эпохи, нет никакой нужды, потому что рынок сам справляется с распределением материальных благ. Такие сети могут использоваться, например, при приеме в школы и университеты или при поиске работы. Доступ к этим и другим благам может регулироваться особыми сетями, и в рыночных обществах это не редкость. Но, как правило, люди хотят входить в более открытые сети, пересекающиеся с сетями в деловом мире, для облегчения сотрудничества. Они могут быть насколько широкими, что регулирование при помощи неформальных социальных норм и стимулов не всегда бывает эффективным и может требовать поддержки со стороны правовых или политических институтов. Такие институты особенно необходимы для регулирования отношений между фирмами или иными организациями, не входящими в устойчивую сеть отношений. Например, я могу хотеть нанять вашу фирму, чтобы построить дом для меня, хотя я прежде никогда не имел дел с вами или вашей фирмой и вряд ли буду иметь дело, когда дом будет построен. В таком весьма рискованном деле — ставки здесь высоки, даже если нет серьезных проблем с надежностью, — мне захочется иметь институты, которые смогут поддержать меня в случае конфликта с вами при выполнении сделки.

Жизнь при автократии воспитывает в гражданах скрытность и умение взаимодействовать с часто бессмысленной византийской бюрократией, элементы которой сохраняются и сейчас. Такие способности часто бывают полезными для жизни в наиболее развитых либеральных обществах, но не настолько необходимыми, как в бывшем советском мире. Ненужно и даже невозможно было развивать способности публичного обсуждения и споров или мобилизации людей для совершения политических действий и вообще для организации. Важную роль, которую сыграли интеллектуалы, прежде всего с университетских факультетов и — в России — из Академии Наук СССР, в самом начале переходного периода отчасти можно объяснить тем обстоятельством, что у этих людей долгое время существовали профессиональные форумы, позволявшие развивать такие способности в контекстах, которые не оспаривали существования режимов. Они могли быстро перевести свои таланты на новый форум либеральной политической деятельности. Они также входили в довольно широкие сети в своих интеллектуальных областях и могли относительно легко мобилизовать друг друга при помощи таких сетей.

Деятельность этих ученых свидетельствует о том, что в идее гражданского общества содержится некоторое зерно истины. И именно те, кто уже имел опыт дебатов и собраний, политически организовались в 1988 году и создали протопартию «Демократическая Россия» (Hayoz and Sergeyev 2003). (Многопартийная политика была запрещена законом до 1991 года). В России университетские преподаватели явно не смогли превратить свои ранее существовавшие сети доверия в политическую власть (ibid.), что, возможно, отчасти обусловлено тем, что они изначально создавались с научными целями и не могли быстро переключиться на выполнение других задач. Политическое же согласие у них касалось только некоторых гражданских свобод.

И вновь основной экономической проблемой восточного перехода был не обычный порядок, а отсутствие государственных институтов для регулирования частного бизнеса и общая неспособность государства регулировать рыночные экономические отношения. Мафиозная организация была единственным «решением» в весьма сомнительных и опасных ситуациях, не подпадавших, например, под действие договорного права, когда риски исходили не от государства per se, а государство не способно было помочь справиться с этими рисками. Мафия в определенной степени заменяет государство, но она дорого обходится бизнесу. Такое общее решение не действует, когда источником риска оказывается государство. Как показывает пример мафии, действенные сети не обязательно приносят пользу более широким заинтересованным кругам, они также могут требовать больших издержек и даже приносить вред. Если они организованы в соответствии с экономическими интересами, они могут «искать ренту, истощая казну и сдерживая экономический рост» (Bruszt and Stark 1998:129). Или они могут быть организованы при помощи всепроникающей системы коррупции (Rose-Ackerman 1999: 97). В большей части бывшего советского мира, где клиентизм имел глубокие исторические корни, широкие клиентистские сети продолжали играть важную роль, «несмотря на неэффективность итоговых взаимных уступок, оказывающих разлагающее воздействие на демократию и рынок» (Sajo 1998: 41).

Это намного более широкая проблема, потому что имеется множество примеров перехода от одной формы социального регулирования к другой, от закрытых небольших сетей к открытым большим сетям, от коммунальных норм к сетям и наоборот. При переходе действуют чисто социальные ограничения в том смысле, что они определяются неформальными социальными нормами, а не сильными регулирующими организациями. Нельзя быстро создать нормы или сообщества среди простых скоплений людей. Поэтому могут оказаться полезными институциональные структуры, выполняющие посредническую роль между потенциальными партнерами в сотрудничестве. В процессе перехода в Восточной Европе основной проблемой было не создание социального порядка, а скорее создание институтов, приспособленных для работы с новой рыночной экономикой и новой демократической политической системой.

Постепенный либерализм

Отчасти из-за плюралистического состава современных обществ различные аспекты социального, политического и правового порядка, необходимые для того, чтобы привести их процветанию, не могут быть созданы сразу. Во всех восточноевропейских обществах социальный порядок был создан задолго до 1989 года, установления политического либерализма и рыночной экономики. И кажется, что во многих этих странах политический либерализм вполне может пустить корни так же быстро или даже еще быстрее, чем рыночная экономика. Возникновение экономического либерализма в Англии и других европейских странах предшествовало появлению политического либерализма на заре либеральной эпохи. Экономический либерализм прошел множество этапов и, по-видимому, был непреднамеренным следствием различных стремлений к удовлетворению интересов. Он смог подняться благодаря слабости государств того времени. Политический либерализм, в сущности, был изобретен для защиты гражданских свобод, особенно в том, что касалось религии (Creppell 2003).

За исключением Болгарии и России, восточноевропейским странам в процессе перехода удалось избежать проблем, связанных с религиозной терпимостью и разделением церкви и государства, которые были уже решены странами севера Европы (хотя Турции, вероятно, придется столкнуться с этой проблемой, несмотря на восемь десятилетий атеизма). Одним из наиболее благотворных последствий 40-75 лет коммунистического правления в странах Восточной Европы было преодоление глубокого религиозного раскола и противостояния. При отсутствии такого конфликта население Восточной Европы может сосредоточить свои усилия на ценностях благосостояния. И они de facto являются ценностями индивидуального выбора. Защита гражданских свобод, которой желают жители Восточной Европы, в сущности, может ничем не отличаться от той, что существует в демократических странах Запада. В отличие от религии, ваши гражданские свободы не вступают в противоречие с моими.

С 1989 года страны Восточной Европы увлечены тем, что мы можем назвать политической философией рационального выбора (Hardin 2003a), а не традиционными ценностными дебатами. Политическая философия рационального выбора в традициях Бернарда Мандевиля, Юма, Адама Смита и Милля прекрасно согласуется с заботой индивида о собственном благе. И хотя требование, чтобы индивиды заботились в основном о собственном благе, не выдвигается, на деле для многих индивидов собственное благо является основной заботой, а для некоторых — главной. В политическую сферу могут быть введены и другие ценности, но пока они остаются ценностями индивидов, они могут отвечать идее политической философии рационального выбора.

Сходство между развитием современной Восточной Европы и более ранними событиями, приведшими к возникновению политической философии рационального выбора, заключается в том, что во многом изобретение политического либерализма было вызвано стремлением прекратить вмешательство государства в экономику, например при предоставлении королевских патентов, недопущении чужаков для занятия различными ремеслами и законах о бедняках. Смит хотел, чтобы либеральное правительство оставалось вне экономики и тем самым обеспечивало преуспевание либеральной экономики (Hardin 1999: ch. 2). Отчасти это означало, как и подразумевал Мэдисон в своем проекте американской конституции, создание слабого правительства, неспособного вмешиваться в экономику (Hardin 2002a).

Складывается впечатление, что население Восточной Европы, России и бывших республик Советского Союза выступает за создание сильного правительства при переходе к либерализму в экономике и политике. Нынешнее китайское правительство исходит из того, что сильное правительство лучше способно всего справиться с экономическим переходом. (Критики могли бы сказать, что суть идеи сильного правительства состоит в том, что оно позволяет некоторым людям оставаться у власти). Предложенное Вадимом Радаевым (Radaev 2004a) описание неявным образом опровергает такое представление. Он отмечает, что предприниматели в России стараются не использовать помощь государства в отношениях с другими предпринимателями. Обращение к государству считается попыткой сломить конкурента или потенциального партнера. Возможно, отчасти такое отношение обусловлено желанием держаться от государства подальше. Эти предприниматели, в отличие от многих политических деятелей и, возможно, даже граждан, не желают, чтобы государство вмешивалось в их деятельность.

Основной составляющей либерализма является индивидуализм. Это важно, потому что он согласуется со стимулами, определяющими производительность. Возможно, еще более важно, что он несовместим с семейственностью (Hardin 2002c: 98-100, 105, 176; Banfield 1958). Следовательно, он несовместим с заботой о семейном благополучии в ущерб перспективам процветания индивида. Как ни странно, последнее может даже лучше способствовать семейному благополучию, не ограничивающемуся простым обеспечением средств к существованию. Хотя советский коммунизм, возможно, препятствовал развитию открытых доверительных отношений в более широком обществе и побуждал индивидов отстаивать свои интересы при помощи очень ограниченной сети отношений, он также мог разрушить влияние семьи на жизнь индивидов. Поэтому отрицательная сторона индивидуализма — то, что он разрушает, — одинакова и для советской, и для либеральной идеи. Это, возможно, обусловлено тем, что индустриальные экономики вызывают серьезные демографические изменения, которые разрушают семейную экономическую организацию.

Положительной стороной индивидуализма является предприимчивость и стремление к собственной выгоде, которые намного быстрее утверждаются, когда враждебное отношение к ним со стороны государства уходит в прошлое. Для создания рыночной экономики не обязательно, чтобы все были смитовскими homo economicus, движимыми стремлением к собственной выгоде; достаточно, чтобы такими были многие. В этом случае производство будет ориентировано на рынок, а не на семейное потребление, и это приведет к появлению по крайней мере зачатков капиталистического общества.

Точно так же, если достаточное число людей движимо такими желаниями, то многие перестанут зависеть от государства и его коллективного обеспечения благ. Поэтому и в Англии смитовской эпохи, и в современных восточноевропейских странах индивидуализм способен создать динамичную экономику, относительно независимую от семейного или государственного контроля.

Отметим, что лишь немногие способны перейти к капиталистическому образу действий. Поэтому, как отмечалось ранее, исторически капитализм создавался постепенно. В одних условиях он развивается быстрее, чем в других, и он может развиваться еще быстрее в странах, которые уже являются индустриальными и относительно индивидуалистическими и одноязычными. Подъем капитализма в Англии затянулся на несколько веков. Отчасти процесс затянулся потому, что у рабочих не было общего языка. Ранние фабрики, которые были очень небольшими (на них работало менее ста рабочих), стандартизировали язык рабочих (Gellner 1987: 15). Обретение общего языка во многих переходных обществах (в большинстве восточных стран имеются языки меньшинств) предшествовало возникновению капитализма, и потому они могут пройти через преобразования намного быстрее, чем доиндустриальная Англия.

В Соединенных Штатах капитализм установил свою гегемонию при конституции Мэдисона, создавшей федеральное правительство, которое было достаточно слабым для того, чтобы иметь возможность совершить серьезное вмешательство в экономику, но достаточно сильным для того, чтобы не допустить вмешательства в экономику правительств штатов. Несмотря на то что во многом экономика была некапиталистической (80-85% американского общества было занято в сельским хозяйстве), плантаторский Юг и зарождавшаяся промышленность Севера вынуждены были жить в соответствии с рыночными стимулами в соответствии с конституцией. И, в сущности, в некоторых странах Восточной Европы уже сложился подобный конституционный капитализм.

Типичные практики старой советской экономики полностью противоположны тому, что часто называют производственной системой Toyota (Milgrom and Roberts 1992: 4-6, 1993). При советской системе были распространены затоваривание складов, халтура и использование «блата» (побочные платежи или взятки). Система Toyota основывается на принципе «точно вовремя», что означает практически полное отсутствие запасов (мера против затоваривания), возложении на рабочих на сборочных линиях ответственности за обнаружение недостатков и постоянном производстве (мера против низкой производительности). И, конечно, система Toyota основывается не на побочных платежах, а на премировании и продвижении по службе в компании. «Не имея запасных частей для замены дефектных изделий и сломанных машин, инженерам Toyota приходится работать над повышением надежности каждого шага процесса. Те же изменения, которые сократили число препятствий в производственном процессе, привели также к сокращению числа дефектов в автомобилях Toyota» (1992: 5). Качество было непреднамеренным побочным продуктом попытки работать с меньшим капиталом.

Для работы системы Toyota необходимы эффективные рынки. Все комплектующие поступают в конечный сборочный цех «точно вовремя». Более того, комплектующие должны быть изготовлены настолько точно, чтобы они были взаимозаменяемыми и чтобы дверь, которая прибыла этим утром, подошла к следующему автомобилю на линии без специальной подгонки к кузову. Наконец, после сборки каждая машина имеет свое точное место на рынке — нет никакого склада автомобилей. Даже General Motors, узнав об этой системе во время своего сотрудничества с Toyota, не смогла быстро скопировать ее у себя. Необходимы многие годы для развития различных частей рынка поставок, прекращения отношений со многими давними поставщиками, неспособными приспособиться к переменам, и вмешательства в процесс производства многих поставщиков, чтобы заставить их производить ровно столько, сколько необходимо.

Эффективности системы Toyota (или даже более слабой ранней системы General Motors) невозможно добиться очень быстро. Трудные и многочисленные задачи перехода включают изменение мотивации работников и управляющих и отношения к целям фирмы и своим личным целям (преуспевание за счет вознаграждения за вклад в успех фирмы), отказ от небрежности, из-за которой в прошлом происходило затоваривание складов, и опору исключительно на заработную плату и производительные стимулы, а не на побочные платежи, для достижения поставленной цели. Грубо говоря, для перехода к системе Toyota необходимо, чтобы все поставщики перешли к этой системе. Также требуется создание новых институтов, наподобие Federal Express, которые занимались надежной доставкой комплектующих. Если бы Toyota зависела от почтовой службы Соединенных Штатов или традиционных грузовых линий, ей бы пришлось создать запас комплектующих по крайней мере на несколько дней, что привело бы к снижению эффективности. Toyota — это центральное планирование с дисциплиной жесткой конкуренции.

Переход должен быть широким, и его невозможно совершить в одиночку. Конечно, он может быть только постепенным, предприятие за предприятием, причем предприятия, действующие на международных рынках, должны совершить такой переход быстрее либо разориться. Во время перехода общая эффективность даже на предприятии, которое добьется наибольших успехов в реорганизации, не сможет сравниться с эффективностью Toyota. Переход General Motors, которая не страдала «блата» и массовой халтуры рабочих и руководства, к системе Toyota все-таки был постепенным из-за зависимости от поставщиков. Поначалу более низкая заработная плата на предприятиях Восточной Европы могла служить конкурентным преимуществом, так как в противном случае они оказались бы неконкурентоспособными из-за своей неспособности стать такими же эффективными, как Toyota в своих весьма неэффективных экономиках.

У раннего либерализма на Западе было два различных полюса: защита гражданских свобод индивидов от государства и защита от государственного вмешательства в экономические отношения. Возникновение и историческое развитие этих двух направлений было сложным и неоднозначным, но их объединяла защита от государства (Hardin 1999: ch. 2). Смит прекрасно обосновал ценность экономического либерализма, а Милль еще более убедительно показал значимость либерализма политического. Оба эти мыслителя были индивидуалистами по своему мировоззрению, и именно индивидуализм определил их политические взгляды. Они также — по различным философским соображениям — выступали за обеспечение всеобщего благосостояния, но при этом придавали особое значение индивидуализму. Но, как всегда бывает с политическим словарем, либерализм приобрел множество различных значений. И Смита, и Милля волновал вопрос о недопущении контроля государства над личностью и экономикой.

Пример Toyota важен с политической точки зрения. Историю перехода к системе Toyota можно рассматривать как историю развития новых форм человеческого и социального капитала, как уже отмечалось ранее применительно к переходу к политическому либерализму. И этот переход не может состояться и быть по-настоящему демократическим на уровне населения и политических партий без соответствующего развития человеческого и социального капитала.

Можно даже предположить, что пресловутая открытость гражданского общества полезна для бизнеса в том смысле, что она способствует более быстрой адаптации. Тенденцию промышленных предприятий одной отрасли располагаться неподалеку друг от друга можно объяснить общей потребностью в способных рабочих (см., напр.: Stinchcombe 1965). Например, если я хочу построить сталелитейный завод, я должен поместить его рядом с вашим, потому что тогда мне будет откуда привлекать себе рабочих. В американской финансовой отрасли, сконцентрированной на нижнем Манхеттене (даже после 11 сентября 2001 года), талантливые сотрудники многих фирм часто могли часто обедать вместе и иметь общие взгляды. Поскольку переход из одной фирмы в другую не требует расходов на переселение, персонал может менять фирмы относительно легко. Ваша фирма может считать себя проигравшей, когда вы отдаете свой талант конкуренту, но интеллектуальный капитал всей отрасли растет благодаря переходу персонала из одной фирмы в другую. Следовательно, ваша фирма остается на Манхеттене и сталкивается с более высокой степенью последовательных издержек ухода персонала к конкурентам, при этом получая большую выгоду от привлечения персонала и интеллектуального капитала этих конкурентов. Чистый обмен в целом должен быть выгодным.

Заключительные замечания

В краткосрочной перспективе большой удачей при переходе в Восточной Европе, возможно, было ослабление правительства, по крайней мере, на протяжении краткого периода после 1989 года. Очень высокие издержки от этого ослабления в России сделали возможным «большой захват» во время приватизации ранее принадлежавших государству предприятий и существенное неравенство, которое возникло в отдельных странах. Руководство взяло под свой контроль бывшие государственные предприятия, что позволило им стать богатыми, а в некоторых случаях — невероятно богатыми. Этот грабеж ничем нельзя оправдать. Можно извратить либертарианские доводы Роберта Нозика (Nozick 1974), чтобы представить присвоение как нечто естественное и необходимое для создания собственности, когда все, кто следовал неким минимальным правилам, приобрели права на то, на что они притязали. Но если отбросить такую ловкую аргументацию, подобное присвоение было весьма несправедливым по его последствиям.

Тем не менее, если оценивать результаты этого присвоения, то нельзя не признать, что слабость правительства в каком-то смысле оказалась полезной. Благодаря этому присвоению контроль государства над экономикой был разрушен довольно быстро и решительно. В Восточной Европе после 1989 года вряд ли можно было надеяться на создание столь же слабых конституций, какой поначалу была американская конституция. На самом деле некоторые новые конституции были просто — зачастую в значительной степени — исправленными версиями прежних конституций, наделявших правительство огромной властью. Так что слабые переходные правительства лучше всего отвечали мэдисоновскому идеалу. Именно слабое правительство, а не слабые конституции, снижало вероятность восстановления государственного контроля над экономиками этих стран.

Более десяти лет после 1989 года восточноевропейские партии шли по пути американских и многих западноевропейских партий последних десятилетий, признавая непродуктивность всякого вмешательства в экономику. Мэдисоновский идеал в Соединенных Штатах вполне соответствует хайековскому, хотя немногие американцы смогут четко сформулировать доводы Фридриха Хайека так, как это могут многие на Востоке. (Мне недавно рассказали, как чиновник российского правительства за обедом подробно изложил интеллектуальную историю Хайека). Правое и левое измерения экономической политики по большей части утратили смысл, который они до недавнего времени имели в американской и вообще западной политике. На Западе правое и левое измерения неразрывно связаны с капиталистической системой. Относительно жесткая финансовая политика и враждебность к государственному регулированию бизнеса — правая политика; относительно свободная фискальная политика и поддержка широких программ социального обеспечения — левая политика. В этом смысле Республиканская партия была правой, а демократическая партия — левой. Теперь обе партии проводят ориентированную на бизнес жесткую денежную политику и — по некоторым вопросам — социальную политику; при этом республиканцы в большей степени озабочены благосостоянием богатых и отдельных корпораций, а демократы — благосостоянием бедных и профсоюзов.

Терминология левых и правых в восточном контексте может вводить в заблуждение. На самом деле партии на Востоке иногда побеждают на выборах, выступая за возврат к централизованному контролю и популистской экономической политике и против рыночной неолиберальной политики находящихся у власти правительств. Но после избрания они проводят ту же самую рыночную политику: многие партии в Латинской Америке, пришедшие к власти благодаря антикапиталистической риторике, после выборов переняли или продолжили сильную неолиберальную экономическую политику. Все сводится к выбору между партиями, а их позиции в экономической политике гораздо ближе, чем было исторически в западных демократических государствах.

Восточноевропейские и латиноамериканские выборы показывают, что различие между правыми и левыми все еще достаточно сильно в политическом воображении народа, чтобы политики могли обращаться к нему. Но избиратели могут не знать, что означают для политики позиции той или иной стороны. Например, они могут объяснить свою приверженность левой или правой партии, сказав, что она поддерживает рабочих и бедняков или бизнес. Некоторые избиратели могут даже предположить, что суть различия между правыми и левыми состоит в жесткой или мягкой денежной политике, но многие избиратели вряд ли станут искать причинные связи в такой политике. Аргентинцы знают, что они недавно потеряли многое в своих банковских счетах, но они не могут объяснить, почему политика привела к таким последствиям, лучше, чем многие влиятельные экономисты. Однако они и многие жители Восточной Европы могут демонизировать политика, который проводит ту или иную денежно-кредитную политику.

Литература

Арато, Эндрю и Джин Коэн. 2003. Гражданское общество и политическая теория. Москва: Весь мир.

Гоббс, Томас. 2001. Левиафан. Москва: Мысль.

Дюркгейм, Эмиль. 1996. О разделении общественного труда. Москва: Канон-Пресс-Ц.

Парсонс, Талкотт. 2002. О структуре социального действия. Москва: Академический проект.

Патнэм, Роберт. 1996. Чтобы демократия работала. Москва: Ad Marginem.

Токвиль, Алексис де. 2000. Демократия в Америке. Москва: Весь мир.

Aberg, Martin. 2000. “Putnam’s Social Capital Theory Goes East: A Case Study of Western Ukraine and L'viv.” Europe-Asia Studies 52: 295-317.

Banfield, Edward C. 1958. The Moral Basis of a Backward Society. New York: Free Press.

Berle, Adolph A. and Gardner C. Means. 1932. Tiic Modern Corporation and Private Property. New York: Macmillan.

Berlin, Isaiah. 1992. The Crooked Timber of Humanity. New York: Vintage.

Boix, Carles. 1997. “Political Parties and the Supply Side of the Economy: The Provision of Physical and Human Capital in Advanced Economies, 1960-1990.” American Journal of Political Science 41: 814-845.

Bruni, Frank. 2002. “Protesters in Rome Accuse Berlusconi of Exploiting His Power.” New York Times September 15, p. 1.3.

––––––––. 2003. "Italy's Leader Balances Ambitions and Trials." Ncu'York Times February 16, p. 1.3.

Bruszt, Laszlo and David Stark. 1998. Postsocialist Pathways: Transforming Politics and Property in East Central Europe. Cambridge UK: Cambridge University Press.

Calhoun, John C. [1853] 1992. “A Disquisition on Government.” In R. M. Loss (ed.), Union and Liberty: The Political Philosophy of John C. Calhoun, pp. 5-78. Indianapolis IN: Liberty Fund.

Carothers, Thomas. 1999. “Western Civil-Society Aid to Eastern Europe and the Former Soviet Union.” East European Constitutional Review 4: 54-62.

Cohen, Jean. 1999. “Trust, Voluntary Association and Workable Democracy: The Contemporary American Discourse of Civil Society.” In M. Warren (ed.), Democracy and Trust, pp. 208-248. New York: Cambridge University Press.

Creppell, Ingrid. 2003. Toleration and Identity: Foundations in Early Modern Thought. New York: Routledge.

Dahrendorf, Ralf. 1968. “In Praise of Thrasymachus.” In R. Dahrendorf, Essays in the Theory of Society, pp. 129-150. Palo Alto CA: Stanford University Press.

Doran, James. 2002. “Grubman Inquiry Questions Nursery Board Members.” Times of London, November 19.

Etzioni, Amitai. 1993. The Spirit of Community: Rights, Responsibilities, and the Communitarian Agenda. New York: Crown.

Fish, M. Steven. 1998. “Mongolia: Democracy Without Prerequisites.” Journal of Democracy 3: 127-141.

Fish, M. Steven and Robin S. Brooks. 2000. “Bulgarian Democracy’s Organizational Weapon.” East European Constitutional Review 3: 63-71.

Gellner, Ernest. 1987. Cu

Постоянный адрес страницы: http://www.prognosis.ru/news/prognosis/2006/5/15/hardin.htm

[ Next Thread | Previous Thread | Next Message | Previous Message ]
[ Contact Forum Admin ]

Forum timezone: GMT-8
VF Version: 3.00b, ConfDB:
Before posting please read our privacy policy.
VoyForums(tm) is a Free Service from Voyager Info-Systems.
Copyright © 1998-2019 Voyager Info-Systems. All Rights Reserved.