VoyForums
[ Show ]
Support VoyForums
[ Shrink ]
VoyForums Announcement: Programming and providing support for this service has been a labor of love since 1997. We are one of the few services online who values our users' privacy, and have never sold your information. We have even fought hard to defend your privacy in legal cases; however, we've done it with almost no financial support -- paying out of pocket to continue providing the service. Due to the issues imposed on us by advertisers, we also stopped hosting most ads on the forums many years ago. We hope you appreciate our efforts.

Show your support by donating any amount. (Note: We are still technically a for-profit company, so your contribution is not tax-deductible.) PayPal Acct: Feedback:

Donate to VoyForums (PayPal):

[ Login ] [ Contact Forum Admin ] [ Main index ] [ Post a new message ] [ Search | Check update time | Archives: 1, 2, 3, [4] ]

[ Next Thread | Previous Thread | Next Message | Previous Message ]

Date Posted: 10:41:40 07/07/09 Tue
Author: Vladimir Glushchenko
Subject: Yulia Ivanova The Return. Joanna’ Page 4

Yulia Ivanova
The Return. Joanna’ Page 4


She had amazing and wonderful childhood. Or is it a peculiarity and a privilege of war children? They had lack of all things: bread, clothes, toys and entertainments. And that’s why they could be happy with small mercies: A new dress sewn from an old one belonged to mother, a sweet, a bottle of lemonade, a paper elastic ball bought in the market. Their imagination provided these “small mercies” with all attributes of magic and significance.

Those fairy New Year’s trees with homemade flags and pieces of old wadding on their branches and amateur concerts with indispensable choirs singing ‘Varyag’ and “Artillerymen, Stalin gave a command” and dances ‘Yablochko’ and ‘The Moon is shining’. Now it makes one laugh but then... How wonderful seemed this poem about a severe hero-pilot and his courageous sister Nadya who rushed to put out firebombs, not sparing her new shoes. And her brother who returned “with glory” granted her a bicycle as a reward. Those were wonderful poems.

And New Year’s gifts! Three sweets, two biscuits, one mandarin and a picture that must be cut out and hung on a New Year’s tree – what wonderful gifts they were.

It was wonderful childhood.

Their small two-storied house (eight flats for eighteen families) stood on the very outskirts of the town that was rather a big village at that time. Behind the house there were kitchen gardens, a kolkhoz meadow a currant bushes, a pond and a wood: therefore, it can be said that she had rural childhood in the open countryside. But there was little of this “countryside”. There was nothing luxuriant and boundless. A sparse wood where she knew all trees, ravines and glades but it was a true wood where birds sang and where one could find wild strawberries in July and mushrooms in August and which was green, yellowish, transparent, naked or white depending on seasons. The strawberries were measured not by jars or glasses or but by straws, on which the berries ware threaded like beads. Mushrooms were measured not by buckets but by pieces. The one who found a squirrel's bread became a hero of a day. It was happy to see an unknown flower in the meadow, a mourning-cloak butterfly, an emperor moth or a dragonfly. All of that was not enough and for this reason the wood, the pond with its bathing hut, with its place for divers and with its pool, a refuge for frogs and leeches, the slope to the pond, which served as a slide in winter; ribbed and rough ice on the skating-rink when the pond was frozen and a sole willow with a rope, laying hold of which one could swing over the water.

Maybe even at that time in that frail world touching and defenceless doom was felt, and protecting this world, children loved and protected so necessary confidence of firmness and eternity of the world of their childhood, a beginning of beginnings.

It was kept in her memory like that, as if it was on that old picture, which Joanna took out of a beer cardboard box when she “fooled away her time” (now it is called depression). A photographer caught a moment when seven-year-old Yana smiled like a clown fearing to show her missing baby teeth. But this poor smile wasn’t important; the main thing was that Yana stood on the very turn of the road from the railway station to their home from where one could see a meadow, kitchen gardens, a pond with a willow and a wood. This world of hers, this beginning of beginnings, so familiar for her and so illusively accessible was spread before her eyes.

Joanna mentally travelled through kitchen gardens and a meadow to the willow and holding the rope flew over greenish water coated with duckweed. Her heart similarly stopped beating and her body languished, enjoying and suffering from division in two – it enjoyed the flight and longed for landing and having a foothold. And when her memory at last found land at the bank of the river she regained strength and recovery like Antaeus who touched the mother-land.

And one Sunday when Joanna particularly fooled away her time, she, feeling ashamed but comforting herself that her nostalgia for the past was now inherent to all humanity, came to the square of three railway stations in Moscow and bought a ticket to her childhood time.

There were no more steam locomotives at that time, and it took her half an hour to reach her station by electric train, and Joanna seemed that she was going by overland railway along a new district of Moscow. Blocks of flats, plants, concrete platforms with colourful windows... plots of wood quickly rushed by the windows as if the train went into a green tunnel for a moment.

But the town of her childhood became now a real town with busses and cabs, and working her way through a labyrinth of new blocks, she again couldn’t help feeling that she didn’t leave Moscow.

She didn’t recognize anything, and almost despaired to find something remotely referring to that photo, but suddenly she understood that she was standing at the very place where there was a road turn to her house. The only difference was that now before her there were no kitchen gardens, no meadow, no wood behind them and all the more no pond with a rope swinging on a willow. Instead of them there was a public service establishment where people crowded waiting for the end of a dinner break; there was a kindergarten with painted swings and sandpits, and behind it there were blocks whose inhabitant visited that establishment in order to have them clean their suits or repair their TV-sets. Their children went to this kindergarten or that school, and by evenings adults took their children and went to the cinema if the children under sixteen were allowed to.

All these things were in front of her, but an old path remained, and it led to her house.

It’s surprising but nothing considerably changed here as if this plot of land with her house with, a stairway leading to the garret, with three birches and even with a washing line hung between birches was accurately cut out of her memory and moved here to this other new world. But the town rejected and didn’t accept her as something alien and incompatible. The things that were once real and full of life drew themselves together and became colourless; they still existed but were dying and collapsing in everybody’s eyes.

The house hadn’t been repaired for a long time; the plaster on the wall was all in splits and stains; here and there it came off, and shingle was seen like ribs; on the roof rusty stains showed through. Autumnal mud around the house unattractively contrasted to clean concrete pavements, along which she just walked.

Where the path turned to her house there was no more asphalt. It looked like a springboard for divers at a pond.

Once her house was intended to become the beginning of the new town - two-storied one among one-storied ones. Maybe, for this reason until now it managed to remain in reconstruction plans. But the town stepped past the epoch of two-storied houses to the epoch of multi-storeyed, block and large-panel ones. Her house was neither the beginning of the new town, nor the end of the old one. He expressed and symbolized nothing; it stayed alone and strange.

She stayed at the edge of the pavement, looked at old women sitting at the front door and thought that her acquaintances who once weren’t old women may be found among them, and how horrible it would be to approach them now through the mud and in boots-stockings, the latest fashion, that she put on for no purpose...

The old women also would look at her and whisper to one another.

“Miss, are you looking for anything?”

She started and only then felt nervous; the voice behind her back fell on her like an avalanche. But a boy in a nylon zip jacket, in bell-bottomed trousers and with shoulder-length hair smiled. He came from this new town that he was proud of and knew through and through: where the kindergarten, the school and the establishment of public service were as much as she once knew everything about that town of hers.

But he took her for his fellow-townsman because she also wore bell-bottomed trousers covering lacquered boots-stockings and a leather jacket fitting in the waist, a leather beret with a large peak and a bag over her shoulder – a real girl.

She stared at him and was alone at that moment, neither with old women, nor with him, as well as her house was. But the boy didn’t notice his mistake; maybe, she was preserved better than the house. He approvingly examined her jacket fitting in the waist and beret with a peak, having a burning desire to tell and show where every building was.

And then she cowardly turned her back upon the house and being horrified by herself asked him the way to the railway station...

The house is waiting for her. She is running to it along washed away path, and Tolya Luchkin in a blue ladies’ coat is rolling his hoop towards her.

Mum leads Yana along the path – it takes them about 20 minutes to reach home from the railway station. They pass barracks and wooden huts with front gardens and geraniums on their windowsills. A boy in a blue ladies’ coat girded with a belt rolls a rusty hoop along the path sniffing through his wet nose. This is Tolya Luchkin, a son of the shop assistant Nadya. He will roll his hoop until his six form school age, get bad marks and sink in his sniffles, and aunt Nadya will weep near her scales watering cookies and cakes with salty rains of tears because of her negligent Tolik.

Later she will send Tolik to Crimea for a summer to a sanatorium to treat his chronic rhinitis, and there a miracle will happen with him. He not only will be healed of his rhinitis but come back so handsome that it will be more than words can tell. Was he Tolik or not Tolik? All girls at the school will sigh for him, and Yana will dedicate the first poem in her life to him where such lines will be written,

When you in a November park
Stroll sadly, waiting for me,
New-fallen snow becomes hot
Poplar snowstorm of May.

It will be a lie, a poetic fiction. Tolik never waited for Yana or other girl in a park in May or all the more in November. Tolik Luchkin now spent all his free time in a club where in May, in November and even in January (the club wasn’t heated) fans of chess gathered. In Yalta’s sanatorium Tolik was not only healed of his rhinitis and became a handsome boy but learnt to play chess. Later Tolik will get a grade and go mad on chess once for all. He will go to matches, competition, grow and perfect himself, and his name will appear in newspapers. And when after many years Yana happens to meet him he will be a celebrity, an International Grand Master.

Being tired of glory and sun (by freak of fate they will get together right at Yalta’s beach), grown bald and again lost his wonderful beauty, Tolik will sluggishly look over ‘Literary Paper’ and try to protect himself from fans humming around him. He will wear satin briefs and a chequered handkerchief on his head. Behind him a buxom woman-matron will knit a sweater for him, and Tolik will offer his naked back for fitting.

Yana will look at Tolik and see him rolling a hoop along a street and sniffling. She will see the sun appearing through his stuck out ears, aunt Nadya weeping at the counter and also herself and two more girls who becoming numb with cold clung to a frozen window of the club and admired at wonderful beauty of Tolik Luchkin who played his next chess opening. Joanna will recollect all of that after many years at Yalta’s beach and for some reason decide not to approach Tolik but go with her roommate to hairdresser’s to do her nails. And for some reason the very thought that this matron with knitting needles was aunt Nadya’s daughter in law was particularly unbearable. Afterwards, seeing his “chess prognoses” in newspapers she will imagine his naked back with an unfinished sweater on it.

The boy splashes them with mud and runs away tangling in laps of his coat and clattering by his hoop. Mum even doesn’t look around. Having big suitcases in both of her hands and a rucksack behind her back she treads on air. On her cheeks she has two hot spots-fires. A white ghost of father’s letter in our post-box attracts her, and she runs after that ghost, seeing nothing, like Tolik runs after his hoop.

“You are a fool,” Yana cries to then unknown Tolik Luchkin and hurriedly goes after mum by a long one-storied barracks with big windows, there she would study for seven years, by aunt Nadya’s shop, behind which a house hides. In that house her friend Luska lives. In Luska’s yard her little brother’s nappies gets dry. In three years she and Luska will take him to go by do-it-himself raft and nearly drown him in the pond. After some time he will bet Yana a thousand roubles that he will never marry. Later he will enter a Suvorov Military School, and twenty years later they will be destined to purchase Lada cars in the same day. And Yana won’t doubt that a thickset major with a briefcase is Luska’s brother Victor (Victor has a birthmark under his right eye). And a nervous restless lady near him is his spouse, and this means that it’s time to obtain a thousand roubles from him.

Joanna will be noble and only ask Victor about Luska. He will answer that Luska is remarried, and this marriage of her is successful, that she has a daughter and works in a design department at a plant. Luska is a draughtswoman.

It will turn out that Luska lives in ten minutes walking distance of her, and Joanna will write down her phone number.

She will never phone Luska.

But all of that will be later...

A turn to the house. Over kitchen gardens smoke hangs – they are burning tops of dug potatoes. Behind kitchen gardens there is a pond, a willow with yellow autumnal leaves and a meadow. And in the distance there is a wood as far as one’s eye can embrace.

Their house is on the right. They go along the path pulling their feet out of squelching mud.

How beautiful their house is! It is heaven-high, exposed to the wind and newly painted by bright pink paint because everyone is tired to death of masking and darkened windows but now one shouldn’t be afraid of bombing. The tenants will soon come back – from the front and evacuation zones, and the house will meet them in this bold, stunning, exotic and festive costume. They will settle in flats smelling of oil paint and have only works and holidays, love and quarrels, illnesses and recoveries, ups and downs. Old men will die and babies will be born. Babies will lie in prams under windows under the care of the same old women. Later they will play in a sandpit under three birches; later they will be allowed to run to the pond behind kitchen gardens; later they will go to school... She returned to you, an old house, from the past and from the future. The house waited for her. It also waited for those who would return from the past to the past and those who

[ Next Thread | Previous Thread | Next Message | Previous Message ]

Replies:

[> Текст по-русски. Ю.Иванова. Возвращение. Страница Иоанны 4 -- Семен, 12:27:32 07/07/09 Tue

Из художественно-документальной мистерии Ю.Ивановой "Дремучие двери"

Возвращение. Страница Иоанны 4 Дверь1

У неё было удивительное прекрасное детство. Или это тоже особенность, привилегия детей войны? У них всего было мало - хлеба, одежды, игрушек, развлечений, но именно поэтому они умели по-настоящему радоваться малому. Новому платью, перешитому из старого маминого, конфете, бутылке лимонада, рыночному бумажному мячику на резинке. И уж как у них работала фантазия, наделяя это "малое" всеми атрибутами необходимого детству волшебства, значительности, многозначности!

Эти сказочные ёлки с самодельными флажками и клочками старого ватина на ветках, самодеятельные концерты с непременным хором /"Варяг" и "Артиллеристы, Сталин дал приказ", пляской "Яблочко" и "Светит месяц"/, с декламацией: "И улетел суровый, и стал фашистов бить, а сестры в туфлях новых пошли себе ходить"... Сейчас смешно, а тогда... Какими замечательными казались эти стихи о суровом герое-лётчике и его мужественной сестрёнке Наде, которая, бросившись тушить "огненные бомбы" не пожалела новых туфелек. А велосипед, который в награду подарил ей вернувшийся "со славой" брат! Это были замечательные стихи.

А новогодние подарки! Три конфеты, два печенья, один мандарин и картинка, которую надо вырезать и повесить на ёлку, замечательные подарки.

Замечательное детство.

Их небольшой двухэтажный дом /восемь квартир, восемнадцать семей/ стоял на самой окраине городка, который тогда был скорее большим селом. Сразу же за домом - огороды, колхозный луг и колхозная смородина, пруд и лес, так что можно сказать, что у неё было деревенское детство, детство на лоне природы. Но деревенского этого "лона" тоже было мало. Ничего буйного, бескрайнего, пышного, необозримого. Редкий лесок, где она знала наизусть все деревья, овражки и поляны, но всё же это был настоящий лес, в котором чирикали птицы, в июле попадалась земляника, а с августа - грибы, который был то зелёным, то золотисто-багровым, то беззащитно-прозрачным, обнажённым, то торжественно белым, в зависимости от времени года. Правда, земляника в нём мерилась не банками, не стаканами, а соломинами, на которые ягоды нанизывались, как бусы. Грибы же - не вёдрами и корзинами, а штуками. Тот, кто находил боровик, становился героем дня. Счастьем было увидеть неизвестный цветок на лугу, бабочку-траурницу или "Павлиний глаз", стрекозу. Всего этого было мало, и потому особенно ценился и лес, и пруд /со своей купальней, с площадкой для ныряльщиков, со своим омутом - убежищем лягушек и пиявок/, и спуск к пруду, служивший зимой горкой, и ребристый неровный лёд на катке, когда пруд застывал, и единственная ива с толстой верёвкой, уцепившись за которую можно было летать над водой.

Видимо, уже тогда в этом хрупком пограничном мирке чувствовалась трогательная беззащитная обречённость, и отстаивая, защищая его, дети любили и отстаивали столь необходимую человеку уверенность в незыблемости, прочности, вечности мира своего детства. Начала начал.

Так он и сохранился в её памяти, будто на том старом снимке, который Иоанна доставала из пивной картонной коробки, когда "мучилась дурью" /теперь это называют депрессией/. Фотограф остановил мгновенье, когда семилетняя Яна растянула в дурацкой клоунской улыбке сомкнутые губы, боясь продемонстрировать вечности дырки от выпавших молочных зубов. Но шут с ней, с этой неудачной улыбкой - главное, Яна стояла на том самом изгибе дороги, ведущей от вокзала к их дому, откуда были видны луг и огороды, и пруд с ивой, и лесок. Он был как на ладони, этот её мир, это начало начал, такой знакомый, такой обманчиво-доступный...

Иоанна мысленно совершала путешествие через огороды и луг до ивы и, вцепившись в колкую, пропахшую дёгтем верёвку, пролетала над зеленоватой, местами подёрнутой ряской водой. И так же ёкало, замирало сердце, и тело томилось, наслаждаясь и мучаясь раздвоением - наслаждаясь полётом и желая приземления, опоры. И когда, наконец, память её неуклонно втыкалась ногами в берег, приходили сила и исцеление. Будто у Антея, коснувшегося матери-земли.

И вот однажды, в одно из воскресений, особенно "мучаясь дурью", Иоанна, стыдясь, но утешая себя тем, что ностальгия по прошлому свойственна нынче человечеству в целом, приехала на площадь трёх вокзалов и взяла билет в детство.

Паровиков, естественно, уже не было, электричка до её станции шла около получаса, и вообще Иоанне казалось, что она просто едет в наземном поезде метро по новому району Москвы. Кварталы многоэтажных домов, заводы, бетонные платформы со станционными стекляшками... Участки леса проносились мимо окон быстро и редко, будто поезд въезжал на несколько секунд в зелёный тоннель.

А городок её детства стал теперь настоящим городом. Здесь ходили автобусы, такси и, пробираясь сквозь лабиринт многоэтажных новостроек, она опять не могла отделаться от ощущения, что так и не уехала из Москвы.

Она ничего не узнавала, и уж совсем было отчаялась найти что-либо хоть отдалённо имеющее отношение к той фотографии, как вдруг поняла, что стоит в той самой точке, где был прежде поворот дороги к дому. Только нет впереди ни огородов, ни луга, ни леса за ними, ни, тем более, пруда с болтающейся на иве верёвкой, а есть Комбинат бытового обслуживания, перед которым толпится народ в ожидании конца обеденного перерыва, есть детский сад с ярко раскрашенными качалками и песочницами, а дальше дома, дома, жители которых ходят в этот Комбинат сдать в чистку костюм или починить телевизор, их дети - в этот садик или вон в ту школу, а вечерами взрослые берут этих своих детей и идут вон в тот кинотеатр, если дети до шестнадцати допускаются:

Вот что было впереди, а тропинка... Тропинка осталась. И вела она к её дому.

Поразительно, что здесь ничего существенно не изменилось, будто этот клочок земли с её домом, с ведущей на чердак лестницей, с тремя берёзами у подъезда и даже протянутой меж берёзами бельевой верёвкой, был аккуратно вырезан из её памяти и пересажен сюда, в этот другой новый мир. Но город отторгал, не принимал его, как нечто чужеродное, несовместимое. Бывшее когда-то реальностью, насыщенной жизнью и красками плотью, съёжилось, обесцветилось, оно ещё было, но умирало и рушилось на глазах.

Дом уже давно не ремонтировали, штукатурка на стенах была вся в трещинах и подтёках, местами облупилась, и там, будто рёбра, просвечивала дранка, на крыше проступали ржавые пятна. Грязное осеннее месиво вокруг дома составляло невыгодный контраст с чистенькими, закованными в бетон тротуарами, по которым она только что шла.

Там, где тропинка поворачивала к её дому, асфальт обрывался. Экономия. Это напоминало доску для ныряльщиков на пруду.

Когда-то её дом был предназначен стать началом нового города - двухэтажный среди одноэтажных. Видимо, поэтому ему и удавалось до сих пор держаться в реконструкторских планах. Но город шагнул мимо эпохи двухэтажек в эпоху многоэтажную, блочную и крупнопанельную. Её дом не был ни началом нового города, ни концом старого. Он ничего не выражал и не символизировал, он был сам по себе, чужаком.

Она будет стоять у края тротуара, смотреть на сидящих у подъезда старух и думать, что наверняка среди них окажутся знакомые, бывшие когда-то не старухами, и какой это будет ужас - сейчас подойти к ним, да ещё по грязи, да ещё в сапогах-чулках, - последний писк, которые она неизвестно зачем напялила...

Старухи будут тоже смотреть на неё и перешёптываться.

- Девушка, вы что-нибудь ищете?

Она вздрогнет и только тут почувствует, насколько натянуты нервы - голос за спиной обрушится на неё, как лавина. А парень будет улыбаться - в нейлоновой куртке на молнии, в расклешенных брюках и с волосами до плеч. Он будет из этого нового города, которым он гордится и знает назубок, где какой корпус, где детсад, где школа и комбинат бытового обслуживания, так же, как она когда-то знала всё о своём том городе.

Но он принял её за свою - на ней тоже будут расклешенные брюки, прикрывающие лаковые сапожки - чулки, да ещё кожаный пиджак в талию, и кожаный берет с большим козырьком, и сумка через плечо. Девушка!..

Она будет в упор смотреть на него и будет в тот миг сама по себе, не со старухами и не с ним, как и её дом. Но парень так и не заметит своей ошибки, видимо, она всё же лучше сохранилась, чем дом. Он одобрительно оглядит её пиджак в талию, берет с козырьком и сумку через плечо, горя желанием рассказать и показать, где какой корпус.

И тогда она малодушно повернётся спиной к дому и старухам и, ужасаясь сама себе, спросит, как пройти на вокзал.

Она вдруг осознает, что не пошла на его похороны, потому что он вовсе не умер, её дом. Он сам удрал с этих похорон и сейчас уезжал вместе с ней, живой и невредимый. Открытый семи ветрам, высокий - до самых облаков, в празднично-дерзком яркорозовом наряде. С огородами, лугом и лесом, с нашим прудом, с ивой на берегу и шершавой верёвкой, уцепившись за которую, можно птицей взмыть над водой в мучительно-сладкой противоречивой жажде полёта и приземления.

Он ждёт её. Она бежит к дому по размытой тропинке, и Толька Лучкин в голубом дамском пальто катит ей навстречу свой обруч.

Мама ведёт Яну по тропинке к их дому - от станции минут двадцать ходьбы. Мимо бараков и деревянных домишек с палисадниками, с гераньками на подоконниках. Мальчишка в голубом дамском пальто, подпоясанном ремнем, в солдатских сапогах, катит по дороге ржавый обруч, шмыгая мокрым носом. Это Толик Лучкин, сын продавщицы Нади. Он будет катать обруч до шестого класса, и еле ползти на тройках, и тонуть в соплях, и тётя Надя будет рыдать над весами, поливая печенье и пряники горячим солёным дождём слез по поводу нерадивого Толика.

А потом она пошлёт Толика на лето в Крым, в санаторий - лечить хронический насморк, и там случится с ним чудо. Он не только излечится от соплей, но вернётся вдруг таким красавцем, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Вроде бы и Толик, и не Толик. И все девчонки в школе будут по нему помирать, а Яна даже посвятит Толику свои первые в жизни стихи, где будут такие строчки:

Но когда ты в ноябрьском парке
Грустно бродишь, меня ожидая,
Первый снег вдруг становится жаркой
Тополиной метелицей мая.

Это будет враньём, поэтическим вымыслом. Толик никогда не поджидал в парке ни Яну, ни какую-либо другую девчонку. Ни в мае, ни, тем более, в ноябре. Толик Лучкин теперь просиживал всё своё свободное время в Павильоне Тихих Игр, где и в мае, и в ноябре, и даже в январе /павильон не отапливался,/ собирались любители шахмат. В Ялтинском санатории Толик не только излечил насморк и стал писаным красавцем - он научился играть в шахматы.
Потом Толик получит разряд и окончательно помешается на шахматах - будет ездить на соревнования, олимпиады, расти и совершенствоваться, про него начнут писать в газетах, и когда через много лет Яна случайно встретится с ним, он будет уже знаменитостью, международным гроссмейстером.

Уставший от славы и от солнца / по капризу судьбы встретятся они как раз на пляже в Ялте/, облысевший и опять потерявший свою чудесную красоту, Толик будет лениво просматривать "Литературку", отбиваясь от жужжащих вокруг "любителей". На нём будут чёрные сатиновые трусы и клетчатый носовой платок на голове с торчащими рожками завязанными уголками. Рядом дебелая матрона-жена будет вязать ему свитер, а Толик - покорно подставлять голую спину для примерки.

- Плавки б мужику купила, клушка! - проворчит соседка Яны по номеру, - И кепочку нормальную... Везёт этим клухам! Небось барахло вагонами тащит из-за бугра. И такой мужик интересный!

А Яна будет смотреть на Толика и видеть, как он катит по улице обруч, шмыгая носом, как сквозь его замёрзшие оттопыренные уши розово просвечивает солнце, как ревёт за прилавком тётя Надя и как она, Яна, и ещё две девчонки, коченея от холода, прильнув к замёрзшему окну "Павильона Тихих Игр", любуются чудесной красотой Тольки Лучкина, разыгрывающего очередной дебют. Всё это вспомнит Иоанна спустя много лет на Ялтинском пляже и почему-то раздумает подходить к Толику, а отправится с соседкой по номеру в парикмахерскую делать маникюр. И почему-то мысль, что эта матрона со спицами - невестка их тёти Нади - будет особенно нестерпимой. А потом она будет, встречая в газетах его "шахматные прогнозы", представлять себе его голую спину с нашлёпкой недовязанного свитера.

Мальчишка обдаёт их грязью и удирает, путаясь в полах голубого пальто и гремя обручем. Мама даже не оборачивается. В руках по чемоданищу, за спиной - рюкзак, а она летит, будто крылья в руках, крылья за спиной. На щеках - два жарких пятна-огонька. Белый призрак отцовского письма в нашем почтовом ящике манит её, подхватывает, и она бежит за этим призраком, не разбирая дороги, как Толик за своим обручем.

- Дурак! - кричит Яна ещё незнакомому Тольке Лучкину. И спешит за мамой. Мимо длинного одноэтажного барака с большими окнами - здесь она проучится семь лет, мимо тёти Надиного магазина, за которым прячется домик, где живёт её Люська, ужасная, вся от бурых косм до грязных пяток со знаком минус, запретная и обожаемая её Люська. В Люськином дворе сушатся пелёнки - братишкины. Через три года они с Люськой возьмут его катать на самодельном плоту и едва не утопят в пруду, потом он поспорит с Яной на тысячу рублей, что никогда не женится, потом поступит в Суворовское, а потом, лет через двадцать, судьбе будет угодно, чтоб в один день подошла у них очередь на "Жигули". И у Яны не будет сомнений, что коренастый майор с портфелем - Люськин брат Витька /у Витьки под правым глазом родимое пятно с пятак/. И не будет сомнений, что нервная вертлявая дама - "Только вишневый, слышь, вишнёвый, лучше уж завтра придём!.." - его законная супруга, а значит, что тысячу рублей сейчас самое время с него получить.

Иоанна будет великодушна и просто спросит у Витьки про Люську. Он ответит, что Люська второй раз замужем, кажется, удачно, что у неё дочка, и что работает она в КБ на заводе.

Люська - чертёжница! Всё равно что представить себе бешено тарахтящую иглу швейной машинки за вытаскиванием занозы из пальца.

Окажется, что живёт теперь Люська в десяти минутах ходьбы от неё, и Иоанна запишет номер её телефона.

Иоанне достанется серый автомобиль, и Витьке серый, и остальной очереди. Им объяснят, что вся партия - исключительно "серая мышь".

Люське она так и не позвонит.

Но всё это будет потом...

Поворот к дому. Над огородами стелется дымок - жгут ботву от убранной картошки. За огородами - пруд, ива с поржавевшей осенней листвой, полоска луга. Дальше, насколько хватает глаз - лес.

Направо - их дом. Они идут по тропинке, выдирая ноги из хлюпающей грязи.

Какой он красивый, их дом! Высокий, до неба, открытый семи ветрам, свежевыкрашенный самой немыслимо яркой розовой краской. Потому что до смерти надоели маскировки и затемнения, и не надо бояться бомбёжек. Скоро жильцы вернутся - с фронта, из эвакуации, и дом встретит их в этом дерзком, ошеломляющем, экзотическом и праздничном наряде. Они расселятся по квартирам, пахнущим масляной краской, и всё у них будет - работа и отпуска, любовь и ссоры, болезни и выздоровления, падения и взлёты... Будут умирать старики и рождаться дети. Дети будут лежать в колясках под окнами под присмотром всё тех же старушек, потом играть в песочнице под тремя берёзами, потом им разрешат бегать за огороды к пруду, потом пойдут в школу... Будет - было... Она вернулась к тебе, старый дом. Из прошлого и из будущего. Дом ждал её. И ждал тех, кто вернётся из прошлого в прошлое. И тех, кто не вернётся никогда.

© Copyright: Юлия Иоаннова, 2009
Свидетельство о публикации №1902130944

См "Дремучие двери"
Полный текст
http://izania.narod.ru/main.html


[ Edit | View ]

[> [> Как странно, что вкусы и предпочтения почти не меняются -- Вероника Бережнёва, 12:40:23 07/07/09 Tue

Когда-то читала этот рассказ (в каком-то журнале?)
Ещё тогда очень понравилось. Как странно, что вкусы и предпочтения почти не меняются. Хотя настоящая литература проходит испытание только временем.
Спасибо!


[ Edit | View ]

[> [> [> Как хорошо, что они не устарели - для автора это главное в жизни -- Ю.Иванова, 12:42:18 07/07/09 Tue

Дорогая Вероника, спасибо на добром слове. Я действительно публикую у нас на сервере сейчас некоторые рассказы, которые в конце 70-х печатались в советских журналах и я даже получала премии. Потом часть из них вошла в мой двухтомный роман, который тоже издан небольшим тиражом (уже на собственные средства)на рубеже двух тысячелетий(1999-2000гг). Как хорошо, что они не устарели - для автора это главное в жизни, а вовсе не гонорары.
Ещё раз благодарю и желаю творческих побед. Ведь слово - тоже оружие.
Юлия Иоаннова (Иванова).


[ Edit | View ]


[ Contact Forum Admin ]

Forum timezone: GMT-8
VF Version: 3.00b, ConfDB:
Before posting please read our privacy policy.
VoyForums(tm) is a Free Service from Voyager Info-Systems.
Copyright © 1998-2019 Voyager Info-Systems. All Rights Reserved.